Фотографии в сердце

Воспоминания о Рабаше - моем Учителе и духовном отце

 ( РАБАШ рав Барух Шалом Алеви Ашлаг)

10 сентября 2007 года

Часть 1

Это воспоминания о Рабаше моем Учителе и духовном отце. Я назвал их: Фотографии в сердце. У меня почти нет его фотографий. Ведь я не придавал этим съемкам особо большого значения, не стремился оставить на память что-то материальное. Самым главным для меня было оставить что-то в сердце, а также сохранить учебный материал.

Я постоянно записывал его на магнитофон, а если не было магнитофона, писал на бумаге. Когда я оставался один после разговора с Равом, тотчас же записывал все, что от него слышал. А фотографиям и видеофильмам я не придавал особого значения.

Рядом с великим каббалистом

Быть рядом с каббалистом это очень тяжело. Я даже не могу объяснить, как это было сложно, насколько трудно человеку оценить духовное и быть готовым отказаться от всего, чтобы достичь его. Ведь одно зависит от другого. Мера отказа от материального это и есть входной билет, мера открытия двери в духовное.

Поэтому, как бы трудно ни было человеку отказаться от материального, но еще во много раз труднее оценить каббалиста, который находится рядом с ним. Ведь земная картина затушевывает его величие, и тебе кажется, что это обычный человек - с разными требования, слабостями и привычками, как у всех. И чем же он отличается?

Эта картина стоит перед тобой, ты получаешь от нее впечатление, она влияет на тебя, и ты видишь все его слабости, все его привычки. И как же ты можешь придать ему особую важность? Ведь есть люди, которые внешне выглядят гораздо более значительными, чем он.

Человеку очень трудно отключиться от земной картины. К тому же каббалисты настолько просты и раскрыты во всей своей материальной жизни, что не оставляют людям, находящимся рядом с ними, никакой возможности оказывать им уважение. Они не играют так, как адморы, которые должны привлекать к себе и вести за собой большое общество, ведь общество обязано ценить и уважать таких людей, целовать им руки, называть большими Равами.

Каббалисты ведут себя как раз наоборот. Ведь каббалист чувствует собственную ничтожность: Кто я такой, и что у меня есть?.. - и показывает это другим. Ему очень трудно держаться подобно важному человеку. /И поскольку он оценивает себя относительно Творца, то его собственное ощущение: Я ничто, прах и пепел передается также тому, кто находится рядом с ним. И здесь очень трудно выстоять и понять, что все это - ложная, внешняя картина.

Каббалисты не делают этого намеренно. Они сами так ощущают себя. Человек, постоянно проверяющий себя относительно Высшего света, Творца, совершенства и вечности, которую он раскрывает, всегда видит себя самым ничтожным по сравнению с Высшей силой. И потому именно такое ощущение он испытывает.

Поэтому очень трудно рядом с каббалистом проникнуться его значимостью. Только после многих лет можно начать осознавать важность того, в чем он пребывает, что он ощущает. По мере того, как растет для тебя важность духовного, ты начинаешь оценивать каббалиста по его уровню в духовном, - в зависимости от того, насколько ты раскрываешь этот уровень. Ведь он всегда скрывает себя.

И потому это очень трудная работа. А когда тебе приходится ухаживать за его телом, у тебя нет стимула. Ведь для кого ты будешь все это делать? Наоборот, тебя это отталкивает так же, как обычно духовное отталкивает людей, они не ценят его, пребывают в депрессии, у них нет настроения. Мы видим это по ученикам в их первые годы пока они не достигают осознания духовного.

Выходит, что человек, находящийся рядом с каббалистом, не способен обслуживать его. Здесь требуются поистине высшие усилия. Это очень тяжело.

Когда я спрашивал об этом Ребе, он говорил: Теперь представь себе, насколько трудно мне было рядом с отцом. Ведь это отец У тебя отнимают последнюю возможность. Здесь у тебя по крайней мере есть кто-то чужой. С чужим ты можешь постараться наладить какие-то особые отношения, а отец есть отец. Ты чувствуешь, что он любит тебя, и эта абсолютная любовь отца к сыну отнимает у тебя последнюю возможность сделать что-то. Ведь ты можешь ничего не делать - и он все равно любит тебя. Тем самым он будто лишает тебя обязанности по особому относиться к нему.

Разумеется, я хорошо это понял в то время, когда был рядом с Ребе, - сколько он прилагал усилий - поистине потрясающих, высших усилий, выше человеческих сил, чтобы быть рядом с Бааль Суламом и получать от него духовное возвышение, до раскрытия в нем духовного, раскрытия Шхины.

Люди думают, что если ты находишься рядом с каббалистом, то пребываешь в каком-то свечении от него, в безопасном месте, и тебе так хорошо, что ты ни о чем не думаешь и уже продвигаешься вместе с ним. Это совсем наоборот. Ведь мы говорим о каббалисте, а не о простом человеке, который кажется маленькому большим, и потому возле него маленький чувствует уверенность, ему хорошо рядом с ним так же, как младенцу хорошо и безопасно на руках взрослого.

Но здесь наоборот: он сбрасывает тебя с рук, он хочет научить тебя ходить. Выходит, что тут невозможно воспользоваться его силой, его величием. Напротив, он все время показывает тебе свою малость, вызывает в тебе пренебрежение, ведет с тобой такую игру, что ты остаешься без всякой поддержки. И все почему? - Он желает направить тебя к Творцу, чтобы от Него ты потребовал подъема, силу, чтобы подняться.

В кабинете Рабаша

На первом этаже нашего здания, по улице Хазон Иш 81, был рабочий кабинет Рабаша. Мы учились с 3-х до 6-ти часов утра, затем до половины седьмого у нас была молитва, а потом перерыв примерно до 9-ти часов утра. После этого мы ездили вместе с ним на море или в парк в зависимости от сезона года. А перед тем, как разойтись на перерыв, мы выясняли, что именно делаем в этот день, куда идем может быть, он должен зайти к врачу или поехать по каким-то делам.

Во время Хануки на столе в кабинете стояла ханукия. Обычно она была спрятана, и только во время Хануки ее вынимали, чтобы зажигать по вечерам. И тогда каждый вечер мы зажигали ханукальные свечи и пели песни, которые было принято петь в этот праздник. Мы пели их или на обычные мелодии, или на мелодии Бааль Сулама, если кто-то мог спеть на них эти тексты. После этого мы произносили Лехаим, пили немного бренди 777, которое обычно было на нашем столе, потому что Ребе очень любил его, и ели ханукальные пончики. Ребе сам раздавал их каждому из нас.

Разумеется, во все свои действия он мог внести духовное. Ведь ему было не важно, какие физические действия совершать, что произносить, - он всегда присоединял к этому свою внутреннюю работу. Поэтому во все свои действия он вкладывал большие усилия и совершал исправления.

Распорядок дня каббалиста

Вопрос: Каким был ваш распорядок дня?

Как правило, я вставал в два часа ночи и так продолжается по сей день. В течение часа перед уроком я читал статьи Шамати. Рав тоже был погружен в свои мысли, учился, а также ходил на прогулку. Обычно он выходил из своего дома по улице Хазон Иш 81, шел через всю эту улицу до Рабби Акива и возвращался обратно. Он успевал пройти пешком весь этот путь, немного напевал, делал дыхательные упражнения и думал. И так в два часа ночи ему было удобно и хорошо подготовить себя к уроку.

В три часа ночи мы собирались на урок и начинали учиться. Как обычно, с 3-х часов до шести был урок, с 6-ти до половины седьмого - молитва, затем минут пять мы с ним обсуждали, что делаем в течение дня, и уходили на перерыв, чтобы поесть и отдохнуть до 9-ти часов утра.

В 9 часов утра я уже подъезжал к его дому на машине, поднимался к нему в квартиру, забирал его и какие-то вещи, которые нужно было взять с собой, - и мы уезжали или на море, или в парк, или навестить врача, или посетить кого-то другого. Мы уезжали на три часа с 9-ти утра до 12-ти часов дня.

Обычно в половине первого мы возвращались, я поднимался с ним домой, заносил туда все, что мы брали с собой или покупали для него по дороге. Затем я возвращался к себе домой, обедал и принимал людей. Как правило, я работал три часа с часу дня до 4-х. В пять часов я уже снова был у Рава, в это время начинались послеобеденные занятия. До 8-ми часов мы изучали статьи Бааль Сулама и Талмуд Десяти Сфирот, с 8-ми до 8:30 - Зоар, с 8:30 до 8:45 была молитва арвит, а в 8:45 мы возвращались домой.

Через пять минут после того, как Ребе поднимался к себе домой, он уже спал. Он действительно не растрачивал ни минуты. Я тоже возвращался домой, чтобы поспать, поскольку назавтра должен был снова вставать в два часа ночи.

Такого распорядка дня мы придерживались на протяжении всех лет, которые я был у него, за исключением того времени, когда ухаживал за ним в больнице, где мы провели вместе много дней.

Или же мы выезжали с ним на два-три дня на север - в Тверию или еще куда-то, где уединялись с ним вдвоем в каком-то удаленном от людей месте. Это была уже совершенно другая учеба и иные отношения, чем в бейт кнессете.

Бейт кнессет Рабаша

Когда я пришел к Ребе, этот бейт кнессет еще строился. Это было примерно в 80-м году. Там еще велись строительные работы, не было мраморного покрытия, не был закончен Арон кодеш (шкаф для хранения свитка Торы) и колонны. Все это еще не было построено.

В то время они получили большое пожертвование от одной старушки из дома престарелых, которая хотела тем самым увековечить имя своего покойного мужа и свое собственное. Она дала деньги в счет имени, и тогда стало возможным достроить это помещение.

На втором этаже находилась квартира Ребе, в которой до сих пор живет рабанит Фейга, а внизу располагался бейт кнессет.

Вопрос: Кто решал, какого цвета должно быть мраморное покрытие и все прочее?

Я не могу этого сказать, потому что никогда не интересовался такими вопросами, это не имело для меня значения. Возможно, так было сделано по совету Рава, потому что у него было развито чувство красоты его собственное, особое чувство. Он очень заботился о том, как выглядит бейт кнессет, понимал согласно своим вкусам и не разрешал делать как попало. Он действительно разбирался в этом. У него было достаточно острое чувство красоты и внешней, и внутренней, - его природное чувство.

После утренней молитвы шахарит, когда люди уходили домой или уезжали на работу, бейт кнессет был почти пуст. Оставались только мы с Ребе да еще несколько стариков, которые не торопились расходиться по домам. Мы с Ребе стояли и обсуждали наш распорядок дня. Я задавал ему разные вопросы, связанные с учебой, о которых размышлял во время молитвы. И независимо от того, нашел ли я сам на них ответ или нет, я проверял себя и спрашивал Ребе, как человек продвигается в своих духовных поисках, на своем пути.

Вопросы и ответы

Вопрос: Вы могли разговаривать с ним просто так или задавали заранее подготовленные вопросы?

Разумеется, я подготавливал вопросы и спрашивал его как можно более точно, просто и коротко. Скажем, я задавал вопрос в течение 10-15 секунд. С одной стороны, я старался, чтобы он был как можно более понятным. А с другой стороны, в этом вопросе я хотел дать ему пример того, как отвечать. Ведь я хотел получить от него именно такой ответ маленький фрагмент под небольшим углом зрения, который мог бы воспринять, запомнить, усвоить, ощутить, а не тот, который запутал бы меня на пути, ведь я был еще мал и молод.

Но он знал, что делает. И хотя мои вопросы были достаточно выясненными и точными, он иногда специально давал такие ответы, которые мне было очень трудно усвоить. И только с течением лет, когда я вспоминал их, вновь и вновь извлекая из своей памяти, из своего сердца, тогда понимал эти ответы.

Вопрос: Вы предполагали, что когда-то станете лектором, и потому задавали такие вопросы?

Я знал, что мне потребуется стать учителем и лектором. Через год или полтора моих занятий у Ребе я уже сам начал обучать преподавателей в институте Берга, который разрешил мне проводить там лекции. После этого оттуда ушли сорок человек и перешли учиться к Рабашу.

Я знал, что должен буду этим заниматься. К тому же впоследствии Рабаш сказал рабанит Фейге, что ожидает от меня распространения науки каббала. Он постоянно подталкивал меня к этому, а также побуждал к преподаванию в институте Берга. Даже утром, в то время, когда я обучал там преподавателей, читающих лекции для широкой публики, он звонил им посреди моих уроков и спрашивал: Как дела? Как проходит занятие?. А ведь иногда это было за счет наших прогулок, потому что потом мы уже никуда не выезжали. Он отменял эти прогулки только ради того, чтобы я преподавал там каббалу.

Затем, в 1983 году я написал три свои первые книги. И хотя они были написаны на русском языке, но он был очень заинтересован и побуждал меня к этому. Я советовался с ним обо всем, включая даже то, по какой цене продавать эти книги. Он настаивал, чтобы я продавал их недешево, потому что тот, кто учит каббалу, должен знать, что он покупает, что желает этого. Каждый раз он был очень рад, что я продвигаюсь в этом деле.

У него никогда не было принято, чтобы кто-то записывал то, что он говорит. А я принес магнитофон, чтобы записывать его на пленку. Вначале он был испуган и не знал, как это воспринять. Затем, когда я показал ему, что и как мы делаем, и объяснил, для чего, то постепенно он согласился но при условии, что сам будет нажимать на кнопку и определять, когда он записывает, а когда нет.

Поэтому половина урока, на которой он говорил о внутренней работе, не записывалась пока он не согласился с этим. И с тех пор на протяжении лет все это записывалось. А ту часть урока, которую он не записывал на магнитофон, я тотчас же конспектировал у себя в тетрадях, сидя возле него. Благодаря этому после Рабаша у нас осталось много материала больше тысячи кассет, которые я затем размножил и дал всем его ученикам. Поэтому сейчас у всех есть этот материал, и все могут вновь обратиться к этим источникам и учиться.

Кроме того, когда пришли новые ученики с института Берга, которые увидели, что изучали там не совсем то, чему учит каббала, тогда Рабаш начал обучать их и поручил мне организовать из них группы. Ведь каббалисты всегда учились в группах, в соединении между собой, поскольку наука каббала говорит об объединении душ. Соединяясь вместе, мы строим духовное кли для получения Высшего света, раскрытия Творца, духовного.

Я спрашивал его: Как же это сделать? Я не знаю, стараясь задать этот вопрос в такой наивной форме, как будто бы начинаю с нуля, не зная ничего. Ведь этим я хотел извлечь из него как можно больше. Тогда он начал все глубже раскрывать мне этот вопрос и записывать на бумаге.

Сначала он писал просто на клочках бумаги. Эти записки до сих пор хранятся у нас в архиве. А затем он начал писать нам статьи и продолжал делать это на протяжении нескольких лет вплоть до своей смерти. Раз в неделю он всегда писал для нас статью о строении группы или о недельной главе Торы, о внутренней работе человека. Сегодня эти статьи охватывают всю внутреннюю работу человека. Все, что сделали Ари и Бааль Сулам, раскрыв нам небеса, - все это Рабаш приблизил к человеку, объяснив ему, где внутри себя он должен найти все эти градации свойств, и как с ними идти.

На ошибках учатся

Часто я приносил Рабашу почитать свои записи, иногда с чертежами, и просил объяснить мне, правильно ли я понимаю. Иногда мне было легче что-то написать и показать ему, чтобы он заинтересовался этим и увидел между словами, где я прав, а где нет, каким был ход моих мыслей и в каком месте я споткнулся и ошибся.

Рабаш внимательно просматривал мои записи и заинтересовано слушал, что я говорю. А затем, когда мы ехали куда-то, он рассказывал мне, что думает по поводу написанного мной. Обычно там встречались какие-то правильные выводы, но большинство было неправильных. Но так на ошибках учатся.

Каббалисты любят чертить

Вопрос: Вы все время чертите на уроках. Это пришло к Вам от Ребе?

У Ребе есть множество чертежей, они хранятся у нас в архиве. Бааль Сулам тоже много чертил, как и другие каббалисты до него. Еще в книге Создания мы видим всевозможные рисунки круги и линии.

Каббалисты любят чертить. Они понимают, какая сущность кроется за каждой линией, какое характерное свойство, что именно они хотят объяснить. И потому у них нет проблемы провести несколько линий.

В конечном счете, буквы это тоже чертежи. Каждая буква это чертеж, на котором несколько линий и точек соединяются вместе, образуя некую сущность, кли, духовное состояние.

Поэтому чертеж, формула и слова это одно и то же. В сущности, все это тот же самый язык. Разными способами, в разном выражении человек объясняет свое внутреннее состояние меру его раскрытия духовного.

И потому меня, как человека науки, очень привлекали чертежи. Ведь я пришел к Рабашу уже будучи ученым в биокибернетике, в рамках своей учебы я изучал также электронику и медицину. Придя к Ребе, я тотчас же начал чертить. У меня были очень толстые альбомы чертежей. Я приносил их Рабашу, и он выбрасывал 90% из них, поскольку я еще не находил себя внутри этих линий. Я рисовал их, но еще не понимал их внутреннее, духовное содержание.

Поэтому и сегодня я люблю чертить. К тому же я не думаю, что можно сразу же объяснить науку каббала чувственно, без чертежей, не передавая ее в научной форме. Ведь в конечном счете это наука.

Так же, как мы изучаем поведение этого мира, связь между его частями, - так мы изучаем и духовный мир, его поведение, связь между его составляющими. Только тот, кто видит и понимает духовный мир, - тот изучает его. И потому это называется наукой каббала. Это наука. Поэтому каббалисты используют чертежи, формулы, гематрии и таблицы.

Я не думаю, что можно передать эту науку, не используя такие средства. Как раз чем дальше человек продвигается, тем больше буквы, последовательности букв и чертежи начинают приобретать у него духовную сущность.

Вопрос: Вы не думаете ни секунды перед тем, как начинаете чертить. Чем это объяснить? Навыком, который приобрели за много лет?

Нет. Мне кажется, я всегда рисую что-то новое, потому что это исходит из ощущения. Я ощущаю духовный мир и материальный, связь между ними, чувствую тех, кто находится передо мной. Согласно этому, как мне кажется, я всегда рисую чертеж в другом виде, в ином проявлении.

Но невозможно подготовить эти чертежи заранее. Каждый раз я рисую заново. Может быть, кажется, что они повторяют друг друга, но я не могу представить себе, что сейчас могу взять старый чертеж, даже нарисованный несколько дней назад, и что-то по нему объяснить.

Напротив, чертеж это результат внутреннего ощущения, которое в таком виде выплескивается на бумагу.

Вопрос: Что Вам ближе на чертеже линия или объем?

Я не могу сказать, что мне ближе - линия, круг или трехмерное изображение. Разумеется, вся наша работа в линии. Ведь в нашем отношении к Высшему, в нашем столкновении со своим желанием насладиться, с экраном и Высшим светом все происходит в линии.

Но когда нужно объяснить общее управление в сочетании с частным управлением человеком, тогда уже появляются игулим (круги) и ёшер (прямая линия). Если мы хотим объяснить наше отношение к Бесконечности, то должны каким-то образом, в каком-то соотношении начертить окружности.

Если говорить о книге Врата намерений, то в ней очень подробно изучаются круги, поскольку речь идет о частях желания насладиться, которые мы не можем тотчас же исправить, и потому они образуют внешние келим, келим дэ-игулим.

Но это не зависит от меня. Суть материала, о котором я говорю, образует такие формы или прямую линию, или круги, или треугольник, или четырехугольник. Все это определено в науке каббала соотношением между свойствами, о которых я рассказываю.

Вопрос: Ваша рука движется сама или ей предшествует какая-то мысль?

Нет. В то время, когда я рисую чертеж, я не думаю о том, что нарисую. Наоборот, я начинаю рисовать, и тогда вижу, как и где должен добавить какую-то деталь, какой связью их соединить.

Я бы сказал, что чертеж выплескивается на бумагу еще больше, чем слова или какая-то мелодия, возникающая в человеке. Он приходит в еще более внутренней форме, чем слова. И потому я не знаю, каким образом в следующее мгновение мне потребуется еще что-то добавить к чертежу и что именно.

Вопрос: Здесь больше чувства?

В чертеже больше чувства. Безусловно. Ведь чтобы выразить что-то словами, я должен думать, как облачить чувство в слова и передать их. А чертеж, как и рука, ближе к сердцу.

Вопрос: Чертеж это нечто рациональное?

Нет. Я бы сказал, что чертеж очень чувственный. В то время, когда я рисую чертеж, я словно болен им, я ощущаю его, я чувствую, какая сила действует в каждом месте, я не могу ничего сдвинуть ни на миллиметр вправо или влево, вверх или вниз. Поэтому иногда он кажется слишком тесным, насыщенным, но я не могу ничего изменять на нем, как мне вздумается. Напротив, природа вещей, приходящих изнутри, обязывает меня выразить его в такой форме.

Сжечь свое эго

Каждый год, за несколько часов до наступления праздника Песах, мы с Ребе выходили на пустырь возле нашего бейт кнессета, чтобы сжечь квасное (срифат хамец) Иногда к нам присоединялся его сын Хезкель, а больше Ребе никому не разрешал.

Обычно мы с Ребе были вдвоем, и все знали, что это нечто принадлежащее только нам. Ведь сжигание квасного это особое действие, когда человек готов сжечь все свое эго, всю свою жизнь, чтобы достичь духовного.

Но сыну он не мог отказать, к тому же тот не спрашивал, а на правах сына приходил и присоединялся к нам. Но для меня, разумеется, было большой честью и огромным знаком уважения, что Рабаш совершал это действие вместе со мной.

Так происходило каждый раз. После сжигания квасного мы всегда беседовали об этом могу ли я уже на самом деле сжечь свой эгоизм или все еще не готов на это. Я расспрашивал его. Как правило, вопросы были простыми: Ну, когда уже я достигну этого на практике не просто сожгу кусок хлеба, а смогу избавиться от эго, заключенного во мне, которое все еще развлекается почестями, властью и прочими желаниями?!

Разумеется, он гораздо лучше меня понимал, что наполняет меня, что властвует во мне, - и ждал. Но это были уже достаточно продвинутые годы может быть, за два или максимум три года до его смерти, когда мои вопросы были более глубокими и направленными на внутренние действия сжигания.

Душа и тело

После сжигания квасного мы шли обратно и поднимались по ступенькам к дому. Рав был очень уставшим, ведь в последние дни перед Песахом ему всегда приходилось прилагать огромные усилия, чтобы все сделать. К тому же нам предстоял трудный день, ведь до вечера мы еще должны были приготовить мацу.

Обычно в это время Рав держал меня за руку, тяжело дышал и с большим трудом поднимался наверх. Он нуждался в отдыхе. Я видел это по нему и также чувствовал по себе мы были просто выжаты.

Вопрос: Что Вы чувствовали, когда он держал Вас за руку?

Он часто держался за меня, прикасался ко мне. Трудно сказать, что я чувствовал, ведь наши отношения были очень и очень близкими. Прежде всего, во многих случаях, когда мы были в больницах, я одевал его. Раз в неделю мы ходили в сауну, там я делал ему массаж, парил веником.

Я купал его, когда он лежал в больнице и не мог двигаться из-за капельниц. Я помогал ему подстригать ногти на ногах. У него были разные проблемы с ногами, и я ухаживал за ним. Короче говоря, я делал все, что должен был делать с его телом как человек, который может помочь. Бывали случаи, когда я должен был ухаживать за ним, как за больным.

Все дни, пока он лежал в больнице, и умер на моих руках, я тоже ухаживал за ним. Только я один был рядом с ним в последние минуты его жизни. На протяжении всех этих двенадцати лет я хорошо узнал его тело. И потому для нас не было проблемой прикасаться друг к другу.

Ведь если ты ходишь с человеком раз в неделю в сауну или ездишь с ним на горячие источники в Тверию, где вы остаетесь обнаженными, или ухаживаешь за ним в больнице, то ясно, что здесь уже нечего и некого стесняться. И какой вообще расчет может быть с телами, если ты хочешь связаться с ним в совершенно иной плоскости в душах?

Вопрос: Он держал Вас за руку, потому что хотел Вам что-то сказать?

Нет. Ему просто было тяжело. У него была проблема, которую не обнаруживали врачи. Сколько ни делали проверок, у него не находили сахарного диабета. Но бывало так, что даже во время учебы, если занятие было трудным, с большими усилиями, он должен был подняться к себе в квартиру и что-то съесть. Он очень быстро опустошался от сил, сжигал калории, и был обязан снова наполнить себя.

Это чувствовалось по нему. Не один раз я помогал ему подняться наверх, он брал банан и говорил: Посмотри, что происходит!. Он даже сам удивлялся этому - человек был совершенно без сил, начинал есть банан, и было видно: по мере того, как он поглощал банан, его глаза оживали, все тело восстанавливалось и становилось полным сил. Теперь пойдем, продолжим учиться!

Это чудо насколько быстрой была реакция организма на несколько калорий, которые в него вносят. Это было поразительно! Я очень удивлялся никогда в жизни я такого не видел. И так же во время учебы было заметно, как постепенно у него заканчивалась энергия, и он должен был наполнить себя точно как батарея, которая постепенно опустошается.

Простота и величие

Этот человек был очень разным в зависимости от времени во время учебы или молитвы, прогулки или еды. Пока я узнал в нем все эти изменения, мне было очень странно. Он мог запросто поговорить с простым человеком, ведь когда-то он жил в Тель-Авиве и работал на строительстве дорог, прокладывая шоссе Иерусалим Хеврон вместе с простыми, светскими людьми.

Он работал в налоговой инспекции простым служащим. Много времени он прожил в южном Тель-Авиве, потом на улице Бальфур. Поэтому у него были воспоминания о всевозможных ситуациях, в которых он был вместе с рабочими, простыми людьми и совсем чужими. Три года он жил в Англии, несколько лет - в Голландии, побывал во Франции и в Америке.

Можно было увидеть, как он говорит с самыми разными людьми. Мы могли зайти в какой-то бар (тогда они были не такими, как сегодняшние бары в Тель-Авиве), он усаживался возле стойки и говорил: Ну, принеси нам кружку пива!. Он делал это так запросто, невзирая на свой религиозный вид в шляпе и всем прочем. Ведь он был выходцем еще из тех лет до образования государства, когда все было просто, все жили вместе, и не было такой большой разницы между людьми.

Так он сидел в баре на высокой табуретке и пил пиво. Конечно, это был не такой бар, как в Тель-Авиве. Возле Мандарина было такое место, где продавали пиво.

Этот человек мог быть очень и очень простым. И вместе с тем, если он взмывал в духовное, то было совершенно невозможно осознать, кто он и что собой представляет. Это было поразительно.

Но он был очень закрыт. Почти невозможно было увидеть его естественным. Он все время был покрыт внешней оболочкой. Иногда, когда я видел его естественным, - это было очень странно и очень отличалось от того, каким его знали все. Я не хочу об этом рассказывать и говорить, поскольку то, что видел я, он, видимо, не хотел показывать другим. Но это был человек, который очень отличался от того, каким его видели другие люди.

Внешнее и внутреннее

Вопрос: Какого роста был Рабаш?

Рабаш был примерно на полголовы меньше меня ростом, но он был очень широким, сильным, очень плотным и тяжелым. Все его тело было сплошным железом. Он был очень здоров, и кроме душевной, в нем также чувствовалась огромная физическая сила. Это был действительно человек-кремень, его невозможно было сдвинуть с места. Только если возникала высшая необходимость, он тотчас же полностью аннулировал себя, как будто бы падал с ног. А если нет стоял как скала.

Разница между этими состояниями была просто поразительной насколько все предназначалось только для того, что было связано с личным, групповым, общественным и всемирным продвижением к духовному. Он был или стопроцентно твердой силой, или, наоборот, мягкой. Все служило только для нужд продвижения, только ради него.

Вопрос: Ребе ходил с тросточкой?

Нет. Обычно он ходил без трости, и брал ее только на свадьбы или особые торжества.

Вопрос: Он любил фотографироваться?

Он не очень любил фотографироваться, но и не слишком противился этому, если выглядел по-особому. Он любил выглядеть так, как считал подобающим для себя.

Вопрос: Он любил одеваться красиво? Смотрелся в зеркало?

Он был очень педантичным, если должен был произвести впечатление на людей, пойти куда-то, где собираются уважаемые люди. Тогда он заботился о том, чтобы у него была красивая одежда, и все было начищено, чисто и красиво. Но для себя самого он не был столь педантичным, поскольку был поглощен более внутренними вещами.

Вопрос: С каким хасидутом был связан его внешний вид?

Это было связано с хасидутом Гур, из которого вышли Бааль Сулам и Рабаш. Учитель Бааль Сулама был адмором из Пурсов маленького городка возле Варшавы. Там, у адмора из Пурсов, он получил начальные основы каббалы.

Но однажды, как рассказывал Рабаш, Бааль Сулам пришел домой, лег на диван и сказал: Мне больше нечего здесь делать, нечему учиться. Видимо, мы должны ехать в Израиль. С этого момента они начали готовиться к отъезду, поскольку Бааль Сулам видел, что ему больше нечего получить в Польше, и очень надеялся, что, приехав в Израиль, найдет здесь великих каббалистов.

Но, как видно из его писем, он вообще не нашел тут каббалистов, и очень сожалел об этом. Как раз наоборот он встретил здесь тех, кто учился лишь поверхностно. Но с помощью Высшей силы он достиг всего, чего должен был достичь, оставив нам в наследство все богатство своего Учения, с которым сегодня мы идем по его пути.

Ученики Бааль Сулама

Вопрос: Каким было отношение Ребе к ученикам Бааль Сулама и наоборот, как ученики Бааль Сулама относились к Рабашу как к Ребе?

По правде говоря, в среде каббалистов всегда существует проблема, намеренно посланная свыше, - после того, как их Рав умирает, они обычно рассеиваются. Так случилось с учениками Ари, и насколько нам известно, так произошло еще в нескольких группах пока не образовался хасидут. Но и там всегда было разделение на несколько групп.

Так рассеялись и ученики Бааль Сулама. Шестеро из них уже обладали духовным постижением, и все же не смогли удержаться вместе. Каждый из них отделился от остальных, и Ребе тоже остался один. Было еще несколько учеников, которых он обучал в своей группе в присутствии Бааль Сулама. Разумеется, эти ученики остались с ним.

Когда я пришел к Ребе, примерно в 1979 - 1980 году, он дал мне в качестве учителя Илеля Гельбштейна одного из своих учеников еще со времен Бааль Сулама, который учился в группе Рабаша. В его группе был и Менахем Эйдельшейн. Вышло так, что они посещали и какие-то уроки Бааль Сулама, но в основном учились у Рабаша.

Вопрос: Как они относились к Рабашу по сравнению с Бааль Суламом?

Я не застал их отношений с Бааль Суламом. Перед ним они полностью отменяли себя, то есть все, написанное им, не вызывало у них никакого сомнения, не было предметом спора. Они стремились лишь как можно больше понять, осуществлять написанное и полностью, без остатка слиться с ним.

А к Ребе они относились так, что я не очень понимал это отношение. Снаружи в нем вроде бы не было заметно особого уважения и трепета. Я уверен, что внутри так и было, но тогда, в свои первые годы, я не мог этого различить. А впоследствии я был настолько близок к Ребе, что не обращал внимания ни на что происходящее вовне.

Необходимо понять, что первые полгода я учился у Илеля Гельбштейна, а через два месяца уже слушал также уроки Рабаша. Он пригласил меня на свои занятия, хотя я не думал учиться у него, потому что Илель Гельбштейн прекрасно объяснял всю науку каббала. Но, по-видимому, Рабаш различил во мне нечто такое, что мог разжечь больше, и привлек меня к себе. Я начал учиться у него, приезжать к нему к трем часам ночи из Реховота, в котором жил тогда.

Примерно еще через два месяца у него возникла проблема с ухом, я привез его к врачу, а врач срочно направил нас в больницу. Это произошло случайно - после утреннего урока староста бейт кнессета спросил меня, не могу ли я подвезти Ребе к врачу и я поехал с ним. Врач сказал, что с ухом что-то не в порядке, и тотчас же послал нас в больницу. Там нас сразу же госпитализировали, и мы попали в больницу за день до праздника Шавуот.

Мы спрашивали: Может быть, все-таки можно прийти в больницу еще через день, после Шавуота? Ведь это праздник, приезжает так много людей. Но врачи не оставили нам такой возможности. И потому я был обязан пойти с ним в больницу. Его поместили в отдельную палату, и я должен был остаться с ним. И тогда целый месяц я был рядом с Ребе. Именно этот месяц создал особую близость между нами

После того, как умер Рабаш, все его ученики должны были оставить этот бейт кнессет. Он остался принадлежать семье и хасидам, которые жили поблизости и приходили туда молиться. А все ученики с течением лет начали как-то оседать возле разных людей одни там, другие здесь.

Большинство присоединилось к Аврааму Готлибу, одному из учеников, который занимается с ними по сегодняшний день. Мне также известно, что Авраам Синай тоже открыл группу, которую назвал группой Сулам, и, как мне кажется, тоже обучает людей, хотя он пришел только в последний год жизни Рабаша. К тому же он учился не у него, а отдельно, как начинающий ученик так же, как когда-то я учился у Илеля Гельбштейна до того, как начал заниматься у Рабаша. А тем временем Рабаш умер, и он ничего от него не получил.

Может быть, есть еще несколько групп, но этого я не знаю, потому что погружен в свои дела. По правде говоря, я был бы рад, если бы еще многие и многие ученики открывали все новые учебные группы, распространяли науку каббала массам и привлекали к ней людей. Ведь об этом так много думал Бааль Сулам и желал этого. Будем надеяться, что в итоге все это случится. Но связи между нами нет.

Ученики Рабаша

Вопрос: Вы все время были вместе с Равом. Как относились к Вам другие ученики?

Я был настолько оторван от остальных учеников Рабаша, что даже будучи среди них, я в то же время с ними не был. Ведь я находился с ними только во время урока, а не в группе учеников.

Ребе организовал особую группу, куда входили я, рав Дрори, Миллер, Джерми, Йоси пять или шесть его особых учеников. Он сказал нам: Вы будьте вместе, и не более того. Так было несколько первых лет, а затем не осталось даже намека на группу. Кроме одного раза в неделю, когда мы собирались вместе, не было никакого другого признака группы.

А с остальными учениками я почти не был связан, потому что постоянно находился рядом с Ребе. Весь день я был занят с ним ездил с ним, обслуживал его, учился от него. Эти годы прошли так, что я не видел перед собой других людей.

Я даже не обращал внимания на то, как относятся ко мне другие ученики. Ведь многих из них именно я привел к Ребе. Когда я пришел к Рабашу учиться, то вскоре начал возить его на машине, ухаживать за ним в больнице и обслуживать его. Тогда его старые ученики и хасиды, бывшие возле него, радовались, что пришел такой парень (мне было около 30 лет), который может ухаживать за Равом - уже старым и нуждающимся в помощи, ходить с ним на море и в другие места. Они были рады и уважали меня.

Но затем я сам привел к Рабашу новых учеников. Я дал им несколько уроков в институте Берга, и они пришли благодаря мне, благодаря этим урокам. Поэтому я был как бы не совсем наравне с ними, ведь я их привел.

Я не чувствовал, как ко мне относятся. Я не придавал этому никакого значения, не исследовал и не ощущал, потому что мне было важно только одно - быть замкнутым на Рабаше.

Поездки на север

В то время мы не были заняты такой большой деятельностью, какую ведем сегодня, у нас не было всевозможных акций распространения. Хотя я все время подталкивал других учеников, чтобы они открывали какие-то курсы, проводили в разных местах лекции, чтобы могли привести еще учеников. Но на них было очень трудно давить, и они не слишком хотели этим заниматься. После института Берга у них словно закончилось желание распространять истинную науку Каббала. Так это и осталось. И по сей день мы видим, что у них нет к никакой склонности к распространению.

Поэтому у нас не было особых событий, кроме того, чтобы раз в год поехать на север. Раз в год это в лучшем случае, так было всего лишь несколько лет, а потом мы ездили уже гораздо реже.

Мы выезжали на автобусе в Тверию, проезжали через могилу рабби Меир Бааль Нес, затем - в Мирон, и возвращались домой. Это была краткая поездка на один день.

Вопрос: Бааль Сулам с Ребе тоже ездили в Мирон?

Безусловно, Бааль Сулам с Ребе бывали там, потому что Бааль Сулам даже устраивал очень большую праздничную трапезу по случаю окончания комментария Сулам к Книге Зоар. Тогда он произнес большую речь, из которой сделали статью к окончанию Книги Зоар.

Поэтому, разумеется, много раз они ездили вместе на север, а также в Хеврон, в пещеру Махпела. Кроме того, Бааль Сулам ездил туда один.

У Ребе было особое отношение к Мирону и к могиле рабби Шимона по сравнению с остальными местами. Ни одному другому месту он не придавал никакой важности, кроме этого места даже могиле Бааль Сулама. Я много раз был рядом с ним на могиле Бааль Сулама, и не видел, чтобы он придавал этому месту какое-то значение. Он бывал там, поскольку обязан был быть в годовщину смерти раз в год.

Когда однажды я спросил его: Может быть, мне покрасить это место? Ведь оно выглядит не очень красиво, он сказал: Оставь это другим. Занимайся больше внутренней работой. Это также напоминает то, что сказал о себе Бааль Сулам: Меня не волнует, где закопают мешок с моими костями. Так он относился к своему телу. Ведь тело не имеет никакого значения после того, как оно умирает, и душа уже не может с помощью этого тела подняться еще немного. Так в чем же польза?

Так же относился к этому и Ребе. Я уверен, что у него была такая сильная связь с Бааль Суламом, что он не нуждался во всех этих внешних обычаях. А к могиле Рашби он относился совсем по-другому это я видел. Было много такого, что проходило перед моими глазами, и я не спрашивал об этом, потому что знал, что лучше не спрашивать.

Вопрос: Сколько людей обычно ездили с вами?

Ездили примерно пятьдесят человек целый автобус.

Вопрос: Это было осенью или зимой?

Мы ездили туда на Лаг ба-Омер, но не в сам праздник, потому что примерно с 1982-1985-го года на Мирон начали приезжать люди, превратив Лаг ба-Омер в израильский фестиваль, и для нас там уже не было места. До того там была очень пасторальная атмосфера, маленькое, очень тихое место.

С тех лет мы перестали ездить в Мирон в Лаг ба-Омер, а когда ехали с Ребе в Тверию, приезжали и в Мирон. Он прикасался рукой к могиле рабби Шимона, стоял так несколько минут, а я рядом с ним. Потом он спрашивал: Ну, что ты сегодня чувствовал? В этот раз?. Это минуты, из которых можно многому научиться.

Дороги, дороги

Обычно в девять часом утра мы выезжали по своим делам, на море или в парк. Я открывал дверь, Рав садился в машину, и мы уезжали.

Вопрос: Это была первая машина, которую Вы купили?

Нет. Это была не первая моя машина. Но в те времена она была достаточно хорошей Пежо 304.

Вопрос: Вы специально купили большую машину?

Она не выглядела слишком большой. Но это была хорошая машина, она считалась надежной, и нам было в ней удобно. Главное, эта машина подходила Ребе, поскольку в ней были высокие сиденья, на которых ты мог сидеть как на стуле, а не полулежа.

Вопрос: Когда Вы покупали машину, вы думали об этом?

Разумеется, я думал о том, чтобы Ребе было комфортно и хорошо, чтобы машина не была подобной современным автомобилям, в которых человек лежит. Напротив, чтобы человек мог в ней сидеть, и ему было удобно, чтобы была возможность открыть дверь кнопкой тогда это было большой редкостью, чтобы у Ребе было место, куда он мог положить свою книгу, поставить питье и так далее. Все это было организовано.

Вопрос: Какие книги были в машине?

Тогда еще не было такого количества книг, как сегодня. Были Теилим (Псалмы), Дарование Торы и книга Предисловий. В сущности, это были все книги - кроме Талмуда Десяти Сфирот и Книги Зоар.

Вопрос: Ребе знал, что Вы купили эту машину для него?

Разумеется. К тому же потом я поменял эту машину на другую, более продвинутую модель. И он знал, что я делаю это для него. Но это и так ясно. А для чего я вообще нахожусь там, в Бней Браке? До этого у меня был двухэтажный пентхауз в Реховоте, я жил там без всяких ограничений, в гораздо лучших условиях, чем в Бней Браке. Он знал, почему я переехал в маленькую квартиру, и что мне здесь делать. Все это только для того, чтобы быть рядом с ним.

Вопрос: С какой скоростью Вы ездили, когда он был в машине?

Он запрещал мне ездить быстро. По правде говоря, я все время немного добавлял скорость. Но у него было принято, что максимальная скорость должна быть 90 км и не более. И он все время останавливал меня.

Вопрос: Вы говорили, что Ребе не любил ехать за мусорной машиной?

Ребе был очень педантичным. Если на стекле или на зеркале было какое-то пятнышко, он требовал от меня, чтобы я его почистил. Я должен был очень тщательно мыть стекла. К чистоте внутри самой машины он был еще не очень придирчив, но стекло должно было быть чистым это кололо ему глаза.

Если перед нами вдруг оказывалась мусорная или уборочная машина, то он очень сердился, и не терпел ехать за ней. Он сразу же требовал от меня изменить направление или как-то выйти из этого положения. Он ставил несколько таких условий, которые было очень трудно соблюсти.

Вопрос: Как он вел себя, когда кто-то по-хулигански вел себя на дороге?

Он понимал людей, которые использовали свое эго и свою гордость на дорогах. Ребе очень хорошо понимал народ, он сам был близок к нему. В те времена все было несколько иначе. Следует понять, что до 90-х годов, когда Ребе был жив, в России еще не произошел переворот, в Европе, в Америке и во всем мире все было иначе. И Израиль был еще другой страной не такой, как сегодня. Весь мир был чуточку другим.

После смерти Ребе я начал ощущать, что в мире произойдут большие перемены. И действительно, в течение нескольких лет взорвался эгоизм, начались вспышки террора, и во всех странах произошли большие изменения, которые продолжаются по сей день. Начала раскрываться глобализация, нас стала беспокоить экология надвигался всеобщий кризис.

 

Перевод: Ирина Романова