Йехида и Йехид.

Ицхак Башевис-Зингер

В Храме, где дожидаются своей участи души, готовые спуститься в ад, то есть на Землю, как его еще называют, томилась душа женского пола, Йехида. Йехида много грешила в том мире,  куда она спустилась когда-то с "Кисэ аКавод" – с Престола Господа. 

Но души свое происхождение забывают. Пуро, ангел забвенья, владычествует повсюду, только Эйн Соф ему не подвластен. Пуро это ограниченность, Сокрытие Лица (Эстэр Паним). Йехида позволяла себе дебоширить, устраивала скандалы, подозревала каждую ангелицу в шашнях со своим возлюбленным, с Йехидом. Случалось – и богохульствовала. А то и вовсе отрицала существование Бога. 

По нелепым ее представлениям получалось так, будто души никем не сотворены, а появляются как-то сами собой, безо всякой цели и смысла, и поэтому значит "эйн дин ве эйн даян" – нет ни законов, ни судей. Судьи, однако, там есть, они дольше гневятся и судят, оправдывая по справедливости. Но Йехиду они приговорили – когда очередь дошла до нее – к смерти, т.е. к изгнанию на грешную планету Земля. 

Защитник Йехиды аппелировал в Высший суд, и вплоть до Верховного демона, Министра Внутрених Дел, но мнение о Йехиде сложилось такое, что никто уже не мог ей помочь. Йехиду разлучили с Йехидом, отрубили ей крылья, остригли волосы и надели на нее длинное одеяние, саван для тех, кто подлежит аннигиляции. Ее перестали питать небесной музыкой, благоуханиями рая, тайнами Торы, лучезарным сиянием шхины – отблеском Бога. Она не купалась больше в бальзамных источниках. 

Сумрак нижнего мира, заранее поданый в камеру, наводил тоску. Но гораздо страшнее была тоска по Йехиду. Йехида потеряла способность общаться с ним телепатически. Связь ясновидения тоже между ними была прервана. Да что там, даже отняли слуг – несколько душ юных отроков и отроковиц. Ничто не оставили бедной Йехиде, кроме страха смерти. 

Смерть – гостья вовсе не редкая, в том мире, где она находилась. Но чаще это происходит с низкими и скучными душами, лишенными любви но несчастье это обычно случалось с душами низменными, пустыми, не ведающими любви. Что происходит с умершей душой – этого Йехида не знала, да и не очень интересовалась. Скорее всего душа просто гаснет, исходит, как свечка. Хотя некоторые полагают, что искра духовности, некоей жизненной субстанции, сохраняется в ней. 

Снаружи, во всяком случае, душа сразу же принималась гнить, покрывалась коростой и струпьями. Потом могильшик опускал ее в могилу, которая называется "лоно". Там она превращалась в опухоль, фунгус, паразитическое образование, называемое "дитя". Затем наступали муки ада: рождения, роста, работы. 

Если верить мудрым книгам, то смерть – не конец, не последний приют бытия. Душа очищается в смерти и опять возвращается в родные пенаты. Она поднимается еще выше. Откуда мудрые книги черпали все эти сведения? Ведь насколько Йехида себе представляла – а была она весьма просвещенной, - до сих пор с Земли никто еще не возвращался, да и что там может вернуться после того, как душа сгнивает дотла и рассеивается во мраке? 

А теперь она, Йехида, сидит и ждет смерти. Ангел Смерти Домэ - Малах аМавет с его огненным мечом и тысячью глаз – мог появиться в любую минуту. 

Первое время Йехида плакала днем и ночью. Потом слезы иссякли, но мысли о Йехиде мучали ее не переставая, наяву и во сне. Где он сейчас? С кем он? Она отдавала себе отчет в том, что вечно он по ней грустить не станет. 

Храмы полны юных девствениц, ангелиц, серафимиц и херувимиц, девиц-аралим и прочих прелестных созданий. Как долго сможет он устоять против их чар? Ему ведь считаться не с чем, ведь он, как и она, Йехида, - атеист. Собственно это именно он и внушил ей, что дух – никакой не плод Творения, а побочный продукт природо-естественного процесса, который он называл эволюция. 

Йехид не признавал свободы выбора, богоугодных деяний и греха. Что может теперь побудить его к воздержанию? Небось разлегся уже в коленях какой-нибудь крылатой бабенки и рассказывает ей про Йехиду, как рассказывал ей, Йехиде, про других. Хвастал своими победами. Как же быть? Что предпринять? Все каналы к нему перекрыты. Ждать милостей не от кого. Прощенья не будет. Здесь, в коморке, где она находится, нет ни пощады, ни изобилия, ни красоты. Здесь властвовал строгий закон – Мидат аДин 

Путь один – вниз, на Землю, в неуютную плоть, холод, темноту, к страхам, в этот ужас, называемый "тело". Тело – мясо и кровь, нервы, мозг, дыханье и прочая мерзость, от которой при одной только мысли пробирает мороз. И эти верующие еще, с их воскресением душ! Душа, видите ли, не остается, согласно их проповедям, вечно прозябать на Земле. По отбытии земного наказания душа якобы снова поднимается вверх, в мир, откуда спустилась. 

Какое ханжество, какое грубое суеверие, расчитанное на простаков! О какой еще душе можно толковать после того, как она была тлением, гнилью, так называемой плотью? Нет, воскресение – это миф, греза, наукой не подтвержденная. Утешительная ложь для душ примитивных и трусливых. Почему-то никто еще добровольно на кладбище это – на Землю – не отправлялся. Разве что несколько помешанных самоубийц. 

Как-то ночью, когда Йехида лежала в углу своей коморки, терзаясь воспоминаниями о Йехиде, о наслаждениях, которые он мастер был доставлять, о поцелуях его, о таинственном шепоте, играх, которым он ее научил, - явился Малах аМавет. Точь в точь такой, как в мудрых книгах: с огненным мечом и тысячью глаз. 

Он обратился к ней: 

- Сестра, твое время пришло. 

- И нет никакого выхода? 

- Целым отсюда никто еще не выходил. 

- Что ж, делай что полагается. 

- Не торопись. Сначала покайся в грехах. Раскаяние облегчает. Даже сейчас. 

- Сейчас? Сейчас, когда меня собираются сбросить на Землю? Нет уж, раскаиваться мне не в чем, разве только, может быть, в том, что я меньше грешила, чем могла бы. Она умолкла и упрямо ждала. Молчал и Малах аМавет. Потом он сказал: 

- Сестра, я знаю, что ты гневаешься на меня. Но я-то в чем виноват? Я не сам назначил себя Малахом Мавет – ангелом смерти. Я – благородного происхождения, из верхнего мира. Там я много грешил, как ты здесь, и меня спустили сюда. И сделали палачом. Мне так же не хочется тебя убивать, как тебе – умирать. Но поверь, смерть не так уж страшна, какой ты себе ее рисуешь. Кое-что в моем ремесле я все же постиг. Да, спуск на Землю и погружение в лоно – дело малоприятное. Но затем – девять месяцев сладостного полубытия. Там ты все позабудешь. А потом – начало второго периода смерти, выход из лона. Тоже трудный момент. Зато детство – золотая пора. Тело гибкое, свежее. Ты обнаруживаешь и изучаешь все его слабости, познаешь законы нового существования, приспосабливаешься к нему. А потом оно так становится тебе дорого, что начинает казаться, будто смерть – это жизнь. А со временем начинаешь даже страшиться того дня, когда смерть прекратится... 

- Если ты должен убить меня, - прервала его Йехида, - делай свое дело. Но слушать твои циничные слова утешения, я не желаю. 

- Сестра, я говорю правду. Смерть длится только несколько десятилетий. Лишь самые закоренелые из преступников остаются в мертвых сто лет. Смерть, можно сказать, - это карантин перед новой жизью, перед свежим началом... 

- Красиво сказано... Ну, хватит! 

- Тебе следует знать: там тоже – свобода выбора и ответственность за содеянное. 

- И этот про свободу выбора... Знаешь, даже тебе, Ангелу Смерти, эта чушь не к лицу... 

- Да, и свободный выбор, и ответственность за поступок. Среди ужасов смерти, в глубине преисподней – те же законы, процессы, выбор и воздаяние по ним. По тому, как пребывала ты в смерти, воздастся тебе, когда ты вернешься сюда. Смерть – как бы период реабилитации душ. И кто это понимает, тот ее не боится. 

- Ну достаточно... Приступай. 

- Не торопи меня. У тебя еще есть капля времени, и я должен дать тебе необходимые наставления. Так вот. На Земле тоже бывают деяния добрые и деяния злые.Самое большое преступление – это кого-нибудь оживить. 

Даже в том горестном состоянии, в каком она находилась, Йехида расхохоталась: 

- Это как же, один мертвец оживляет другого? 

- Это легко. Дело в том, что плоть состоит из такой непрочной материи, что от малейшего прикосновенья рассыпается в прах. Ты вот считаешь, что воскресение вещь невозможная. А между тем это проще всего. Смерть – она как паутина. Достаточно самого слабого дуновения ветра... Так что вернуть кому-нибудь жизнь, даже себе самой – страшное злодеяние. Сокращать срок смерти нельзя. За это последует новая кара и новая смерть. Но мертвецов не только нельзя оживлять – их нельзя убивать! Подобно тому как здесь – жизнь под охраной закона, там под охраной закона - смерть... 

- Вранье. Ложь. Домыслы Ангела Смерти... 

- Нет, все это истина. Все законы там зиждутся на одном принципе: смерть ближнего тебе так же должна быть дорога, как твоя собственная смерть. Запомни эти слова, они пригодятся тебе в долине смерти. 

- Все! Это невыносимо...  

И Йехида заткнула уши. 

- Пойдем, сестра. 

Прошли годы. Йехиду совсем позабыли в том мире, в котором она когда-то жила. Но там оставалась мать – и каждый год она зажигала поминальные свечи по дочери. Здесь, на Земле, у Йехиды была новая мать – мертвая. Как и мертвый отец. И мертвые братья. Мертвые сестры. Йехида училась в школе иссохшихся костей и одновременно посещала семинар в университете. 

Университет носил пышное имя "Ригор мортис" (Оплот мертвых) и располагался в городе мертвецов, поставляя мертвые кадры для кладбищенских нужд. 

Была весна, время года, когда гниль на Земле расцветает всей своей коростой – зеленым и красным. От могил, от деревьев памяти, от очистных вод, в которых омываются трупы, - поднималось зловоние. Мириады существ, еще недавно под снегом живых, выбрались на теневые рынки смерти, становясь то телами, то цветами, то мухами, то бабочкой, то червяком – всякий сообразно своему преступлению и своему наказанию.
Они исторгали крики, рычание, шорохи – разноголосье агонии. Но Йехида уже успела породниться с этим "эвель авалим", суетою сует мертвецов, и потому все вокруг представлялось ей жизнью. Она сидела в парке на скамье, устремив взгляд к Луне – вечному черепу, освещающему темную Землю. 

Как всякий мертвец женского пола, Йехида мечтала продлить свою смерть: предоставить могилу своего лона кому-нибудь из вновь умерших. Но чтоб это стало возможным, нужен был еще Он, мертвец-самец. С ним ей следовало соединиться, а как это сделать без ненависти – без чувства, которое на лживом языке мертвецов называют любовь? 

Йехида сидела на скамье, глядя в пустые глазницы и провал носа на черепе мертвой Луны, и тут на другой край скамьи присел молодой мертвячок, в белом саване, в соломенной шляпе и башмаках, сшитых из кожи теленка. Два мертвеца стали в сумерках пялиться друг на друга, таращить глаза, которые и при солнечном-то свете – непроглядно слепы. Потом незнакомец спросил: 

- Извините, девушка, не скажете, который час? 

На этом обширном кладбище время всегда отмеряют. Каждый мертвец в глубине своего существа ждет, чтобы ссылка его поскорее закончилась. Ждет и надеется. Но сам про это не знает. Напротив, всем им даже кажется, что жаль каждой ушедшей минуты. 

- Который час? – так и вздрогнула отчего-то Йехида. – Секунду! 

На запястье у нее был некий прибор, отмеряющий время, деля его на доли и дольки. Но знаки на циферблате были так мелки, а свет такой тусклый, что она ничего не могла разобрать. Заметив это, молодой мертвячок, не без умысла, придвинулся к ней, предложив: 

- Позвольте, я взгляну. У меня стопроцентное зрение! 

- Взгляните, пожалуйста. 

Все, что на кладбище этом делается, - одно притворство. Для всего ищут повода, видимости, зацепки – чего-нибудь для отвода глаз. Не зря называют Землю "олам ашекер", ложный мир. Собеседник взял в свою руку руку Йехиды и наклонился над циферблатом. Не в первый раз ее за руку брало мужское существо, но сейчас она вся почему-то затрепетала. Он долго рассматривал цифры, потом сказал: 

- Четверть одиннадцатого или около этого... 

- Так поздно? – всполошилась Йехида. – Мне пора... 

- Разрешите представиться, Йехид. 

- Йехид? Меня зовут Йехида. 

- Йехида?.. Невозможно... Такое редкое имя – и вдруг! – Совпадение! 

Оба они умолкли. Оба сидели, прислушиваясь к смерти в их крови. Потом Йехид сказал: 

- Прекрасная ночь. 

- Удивительная. 

- Есть нечто в весне, чего словами не передашь. 

- Словами ничего не передашь... – ответила Йехида. 

И как только она это произнесла, оба поняли, что обречены стать парой и подготовить могилу для нового мертвеца. Потому что, как ни мертвы мертвецы, в них всегда остается искра жизни – искра знания, заполняющего все миры и не дающего нам никогда заблудиться во мраке.
Смерть – это маска, личина. Через эту личину всякий раз пробивается тоненький луч сверкающей правды. Мудрецы про смерть говорят: мыльный пузырь; он висит не больше мгновенья, и проткнуть его можно соломинкой. Но мертвецы – стыдливы. И гордецы. Они видите, стыдятся смерти своей! Обряжают ее словесами, иносказаниями. Чем мертвее мертвец, тем разговорчивей он, тем речистей. 

- А можно спросить, где вы живете? – спросил Йехид. 

"Где же я его видела? – мучительно припоминала Йехида. – Откуда мне так знаком этот голос?"  - думала Йехида. И почему его вдруг зовут Йехид? Это ведь редкое имя.

- Да здесь, неподалеку, - отвечала она. 

- Вы не будете возражать, если я вас провожу? 

- В этом нет необходимости, благодарю вас... Но если вам хочется... 

- Да, конечно! Все равно мне еще рано отправляться спать... 

Йехид поднялся, Йехида встала следом за ним. "Так это и есть мой суженный, мой суженый, тот, о ком я мечтала с детства? – спрашивала она себя. – Йехид! Это же надо, сопаденье какое! Случайно ль оно? Может, это судьба? Да, но что такое судьба? Лишь вчера профессор нам объяснил, что судьбы не бывает. Никакого Промысла Божьего нет. Нет ничего кроме атомов и их комбинаций..."
Мимо проехали дрожки, и Йехида услышала, как Йехид ей говорит: 

- Вообще-то я по природе своей очень скромный... Не хотите ли прокатиться на дрожках? 

- Прокатиться?.. Куда? 

- Просто так. Прогуляться. Здесь такие аллеи... 

Она не обиделась, не рассердилась, как обычно, когда ей, бывало, предлагали подобное. Она только сказала: 

- Может лучше не надо? Зачем вам тратиться?.. 

- Ах, что деньги? Пока живем, нужно получать удовольствие.

Карета подъехала и они сели. Йехида сознавала, что напрасно она согласилась так сразу, поехала, толком даже не зная с кем. И потом, что он подумает про нее? Что она какая-то шлюха, готовая с кем попало отправиться... Ей хотелось ему объяснить, что и она тоже скромная, очень, и совсем не такая, как ему может показаться, - но она поняла, что поздно: она безнадежно скомпроментировала себя! 

Йехида молча сидела, прислушиваясь к себе и удивляясь. Неведомой какой-то близостью веяло от него. Она почти могла читать его мысли. Ей хотелось, чтобы эта ночь не кончалась. Вот так ехать и ехать рядом с ним. Что это, любовь? Но разве так вот бывает, чтоб сразу? "И что же я, счастлива?" – спрашивала она себя. И снова прислушивалась к себе и ответа из нутри не получала. Мертвецы счастливыми не бывают. Никогда. Даже пляшут они с тоскою в глазах. Йехида сказала: 

- Странное у меня ощущение. Будто все это со мной уже было. 

- В психологии это явление известное: дежа вю. 

- А что, если это так? 

- Что именно? 

- Что мы уже были с вами знакомы. В другом мире. 

- В каком еще мире? У нас с вами один только мир – Земля – засмеялся Йехид. 

- А у наших душ? 

- Абсолютно исключено. То, что Вы называете душой – на самом деле итог человеческой физиологии. И уж кому-кому, а мне это известно доподлинно. Я студент-медик. 

Он вдруг обнял ее за талию И хотя Йехида никому, даже приятелям детства, такого не позволяла, ей сейчас как-то было неловко начинать вырываться, требовать, чтобы он отнял руку. Она сидела потрясенная, сама поражаяясь своей уступчивости, обо всем сожалея, стыдясь того, что случится с ней этой ночью. 

"У меня совсем нет характера, - ругала она себя. – Я ханжа: сама делаю то, что в других осуждаю. Ипокритка и лгунья. Но в одном он, конечно, прав: если не существует души, а жизнь – короткий эпизод в мертвой вечности, - то почему бы не получать удовольствия, значит, нет и Бога, нет Закона, нет свободного выбора и ответственности за него. Мораль – это идеологическая надстройка, следствие экономических отношений..." 

Йехида закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Лошадь ступала ровно, шаг за шагом. Ночь сгущалась. И всякий в этой ночи мертвец – человек и каждая тварь – громко оплакивали свою смерть: кто – хохоча, кто – крича, щебеча, кто вздыхая или скрипя. Прошла группа скелетов, напившихся зелья, давшего им ненадолго забыться в этой геенне, в этом аду. 

Йехида вся погрузилась в себя; тишина и оцепенение объяли ее. Она задремала, совсем ненадолго, но когда мертвые спят, у них восстанавливается связь с жизнью. Во сне исчезает иллюзия времени и пространства, причины и следствия, масштаба и соразмерности.
Во сне Йехида опять очутилась в родном ее мире. Видела мать, подруг и учителей. Йехид, должно быть, тоже вздремнул, потому что и он оказался там. Они узнали друг друга и обнялись. Смеялись от счастья и плакали. Им открылась истина: смерть на Земле только временное явление, Только стадия, ступень на подъеме к высшей, более святой любви. 

Юная парочка проезжала мимо дворцов, садов, островов, где распевают небесные птицы, рощ, в которых пасутся божественные стада, мимо оазисов с выздоравливающими душами. Нет, наша встреча не случайна – Сказала Йехида. – Есть Бог, есть Цель Творения, есть соединение, единство, выбор.Они поравнялись с тюрьмой, заглянули в оконце. Там сидела душа, приговоренная к изгнанию на Землю. Йехида знала, что это ее будущая дочь. И, уже просыпаясь, вняла голосу: 

- Могила и могильщик нашли друг друга. Погребенье – сегодня ночью.